Станюкович Константин Михайлович
(1843-1903)
Проза

54

совсем суровыми от нахмуренных клочковатых бровей, -- точно именно Маркушка и виноват в том, что Меншиков, по мнению Бугая, не обнаруживает никакого лукавства и не желает "сунуться" к "французу".

            -- Валим на ялик... Небось как огрел его француз под Альмой, так никакой смелости в нем нет. Вовсе обескураженный... Видел вчера Менщика, когда садился в катер?.. Будь заместо его покойный Корнилов или Нахимов, совсем другой вышел бы военный оборот. Небось не оконфузили бы себя и солдатика... Валим на ялик, Маркушка!

            -- Дозвольте, дяденька, прежде на баксион сбегать... тятьку проведать... Еще жив ли?

            -- Я тебе дозволю... Не форси, говорят!.. На ялик! -- грозно крикнул Бугай и погрозил кулаком.

            И уж дорогой Бугай, видимо не сердитый, проговорил:

            -- Вечером сходим... Отчего не проведать. А зря лезть на убой -- один форц. Живи, пока бог тебя терпит! Вырастешь, поймешь Бугая...

         

      II

           

            Молодой, совсем бледный офицер в солдатской шинели, поддерживаемый статским господином, сел в ялик. Солдатик-денщик уложил два чемоданчика, господский мешок и -- поменьше -- свой и сел на носу ялика.

            -- На северную! -- нетерпеливо и взволнованно проговорил офицер задыхаясь.

            -- Не волнуйся, Витя! Не говори громко. Тебе вред но, голубчик. Что говорил старший врач?

            И хоть статский, совсем юноша, походивший на офицера и, по-видимому, брат, и старался казаться молодцом и подбадривать брата, но голос его был встревоженный и испуганный, и мягкие лучистые глаза светились грустью.

            Ничего молодеческого не было в этом здоровом, дышавшем свежестью лице и в крепкой, сильной фигуре.

            Напротив, в юноше было что-то мешковатое и необыкновенно милое, доброе и тоскливое.

            Как только ялик отвалил, офицер встрепенулся, как птица, выпущенная из клетки. К бледному, почти мертвенному лицу с красивыми заострившимися чертами и ввалившимися глазами, большими и лихорадочно блестевшими, прилила кровь.

            Не без усилия поднял он болезненно белую и точно прозрачную исхудалую руку с голубыми жилками и, глядя на Севастополь, крестился.

            И, полный благодарного счастья, промолвил:

            -- О, скорей бы только домой... Дома поправлюсь. Ты увидал бы, брат... Неужели ты нарочно приехал сюда, чтобы поступить в юнкера?

            -- И тебя повидать... И в юнкера.

            -- О, не оставайся, Шура... Не оставайся... Но я, офицер, должен был драться... И две пули. Видишь, на что я похож...

            -- Поправишься, Витя... Не говори.

            -- Мне лучше... Ничего... Не мешай... Не поступай в юнкера. Умоляю! Ты не знаешь, что за ужас война. Это бойня... Смерть... смерть везде... И ради чего убивать друг друга?.. Довольно с меня... Слава богу, что подальше отсюда... И не вернусь сюда... О, нет... нет... Окончится же война, и я в отставку... Называй меня трусом, Шура... Но я делал то, что и другие... Стоял в прикрытии на четвертом бастионе и смотрел, как люди падали с оторванными головами, без рук... без ног... Стон... крик... Я не прятался... Было жутко, но стыдно перед солдатами, а то бы убежал... А на ночной вылазке... Я и хуже зверя, когда, бросившись в неприятельскую траншею, убил француза... Ведь

 

Фотогалерея

Stanjukovich 10
Stanjukovich 9
Stanjukovich 8
Stanjukovich 6
Stanjukovich 5

Статьи
















Читать также


Морские рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Что не хватает на нашем сайте?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту