Станюкович Константин Михайлович
(1843-1903)
Проза

7

от озлобления голосом. -- Непереносно было, видишь ли, сучьим детям, что он в полной исправке вахтой правит, и ни порки, ни боя, ни ругани, и у его на вахте матросы из кожи лезут вон, стараются... И опять же злились, что вся команда, прямо-таки сказать, обожала мичмана, а их, подлецов, только боялась и ненавидела. И пуще всех втравливал капитан, понимая его флотский задор. И втравил-таки, подлюга! Обрадовался Живодер, будь ему в пекле форменная шлифовка... Небось черти его отшлифуют! -- прибавил Дудкин, полагавший, по-видимому, что на том свете телесные наказания еще не отменены и что там шлифуют не хуже, чем на кораблях.

            И, несколько облегчив свое возмущенное чувство этими пожеланиями, Дудкин продолжал.

         

      V

           

            -- А втравили его, братцы, из-за шквала... Шли мы под всеми парусами в Ревель мимо Гоглан-острова, и на вахте стоял с полудня Леванид Николаич. И вдруг налетел под самым островом шквал с подветра... Скомандовал, значит, мичман фок и грот на гитовы, марса-фалы и брам-фалы отдать и кливера долой, и паруса лётом убрали, а грот-брам-фал не отдали... Матрос, дурак, прозевал, и грот-брамсель в лоскутья! А Живодер уж гнусит паскудным голосом: "Превосходно. Ай да вахтенный начальник, у коего брамсель в клочки. Поцелуйте теперь того подлеца, что не отдал брам-фала!" И так накалил мичмана, что он ровно ополоумел и сам не свой прилетел на бак и не своим голосом крикнул боцману, чтоб тую ж минуту дать виноватому двадцать пять линьков. А сам весь трясется, словно лихорадка бьет. На баке все только ахнули... Заступник наш, голубь, и поди ж ты!.. Очень огорчились матросы. "Вот тебе, мол, и голубь!.." Но только его жалеть надо было! -- раздумчиво проговорил Дудкин.

            -- И вчуже, да жалко! -- проронил Снетков.

            -- И пожалели, как узнали, что стал он мучиться совестью... На моих глазах это было. Как сменился с вахты, так скрылся в каюту, заперся и никого не допускал... Только к вечеру меня допустил. Гляжу: сидит это на койке словно потерянный, и глаза красные. Я ему насчет ужина и чая докладываю: "Покушайте, ваше благородие!" А он только замахал головой и говорит: "Последний я теперь подлец стал, Егор! Что про меня отец-то скажет? Как я его оправдал, а?.." И как зальется, братцы, слезами. И жалко мне его стало, и охота мне его обнадежить... "Напрасно вы, Леванид Николаич, убиваетесь. Это вы, говорю, наказали с пылу". -- "А отчего же, говорит, я матроса приказал наказать с пылу, а капитана или старшего офицера с пылу не вдарю?" Вижу, не дается в обман, не таковский. Тогда я докладываю: "За вину, мол, отодрали матроса, и за евто нельзя обижаться". Так выгнал меня вон. "Не утешай, говорит. Нет мне оправдания!"

            -- Обидчистая в нем была совесть! -- вставил молодой матросик дрогнувшим, растроганным голосом.

            -- То-то совести много. Другому ежели отпороть -- наплевать. Отпорол и забыл, а Леванид Николаич несколько дней находился быдто в потерянности. На матросов не глядел -- стыдился. И в кают-компании словно виноватый сидел за обедом. А его все еще поздравляют. "Наконец, говорят, в понятие вошли, бросили свое бабство!" А долговязый аспид, старший офицер, зубы скалит. "Я, говорит, не сумневался, что Леванид

 

Фотогалерея

Stanjukovich 10
Stanjukovich 9
Stanjukovich 8
Stanjukovich 6
Stanjukovich 5

Статьи
















Читать также


Морские рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Что не хватает на нашем сайте?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту