Станюкович Константин Михайлович
(1843-1903)
Проза

32

подсказала ему ответ.

            С чуткостью преданного сердца он понял лучше самых опытных педагогов, что надо уберечь ребенка от раннего озлобления против матери и во что бы то ни стало защитить в его глазах ту самую "подлую белобрысую", которая отравляла ему жизнь.

            И он проговорил:

            -- А ты все-таки не сердись! Раскинь умишком, и сердце отойдет... Мало ли какое у человека бывает понятие... У одного, скажем, на аршин, у другого -- на два... Мы вот с тобой полагаем, что меня здря наказали, а маменька твоя, может, полагает, что не здря. Мы вот думаем, что я не был пьяный и не грубил, а маменька, братец ты мой, может, думает, что, я и пьян был, и грубил, и что за это меня следовало отодрать по всей форме...

            Перед Шуркой открывался, так сказать, новый горизонт. Но, прежде чем вникнуть в смысл слов Чижика, он не без участливого любопытства спросил самым серьезным тоном:

            -- А тебя очень больно секли, Чижик? Как Сидорову козу? -- вспомнил он выражение Чижика. -- И ты кричал?

            -- Вовсе даже не больно, а не то что как Сидорову козу! -- усмехнулся Чижик.

            -- Ну?! А ты говорил, что матросов секут больно.

            -- И очень больно... Только меня, можно сказать, ровно и не секли. Так только, для сраму, наказали и чтобы маменьке угодить, а я и не слыхал, как секли... Спасибо, добрый мичман в адъютантах... Он и пожалел... не приказал по форме сечь... Только ты, смотри, об этом не проговорись маменьке... Пусть думает, что меня как следует отодрали...

            -- Ай да молодец мичман!.. Это он ловко придумал. А меня, Чижик, так очень больно высекли...

            Чижик погладил Шурку по голове и заметил:

            -- То-то я слышал и жалел тебя... Ну да что об этом говорить... Что было, то прошло.

            Наступило молчание.

            Федос хотел было предложить сыграть в дураки, но Шурка, видимо чем-то озабоченный, спросил:

            -- Так ты, Чижик, думаешь, что мама не понимает, что виновата перед тобой?

            -- Пожалуй, что и так. А может, и понимает, да не хочет показать виду перед простым человеком. Тоже бывают такие люди, которые гордые. Вину свою чуют, а не сказывают...

            -- Хорошо... Значит, мама не понимает, что ты хороший, и от этого тебя не любит?

            -- Это ейное дело судить о человеке, и за то сердце против маменьки иметь никак невозможно... К тому же, по женскому званию, она и совсем другого рассудка, чем мужчина... Ей человек не сразу оказывается... Бог даст, опосля и она распознает, каков я есть, значит, человек, и станет меня лучше понимать. Увидит, что хожу я за ее сыночком как следует, берегу его, сказки ему сказываю, ничему дурному не научаю и что живем мы с тобой, Лександра Васильич, согласно, -- сердце-то материнское, глядишь, свое и окажет. Любя свое дитё родное, и няньку евойную не станет утеснять дарма. Всё, братец ты мой, временем приходит, пока господь не умудрит... Так-то, Лександра Васильич... И ты зла не таи против своей маменьки, друг мой сердечный! -- заключил Федос.

            Благодаря этим словам мать была до некоторой степени оправдана в глазах Шурки, и он, просветлевший и обрадованный, как бы в благодарность за это оправдание, разрешившее его сомнения, порывисто поцеловал Чижика

 

Фотогалерея

Stanjukovich 10
Stanjukovich 9
Stanjukovich 8
Stanjukovich 6
Stanjukovich 5

Статьи
















Читать также


Морские рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Что не хватает на нашем сайте?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту