Станюкович Константин Михайлович
(1843-1903)
Проза

40

перекатывались через палубу, через бак, смыли неосторожного матроса, не удержавшегося за протянутый леер, смыли, как щепки, два катера и окатывали ледяными душами перемерзших людей.

            А ветер, казалось, хотел уничтожить крейсер. Он гнул стеньги и валил его на подветренный борт.

            Эти двое суток моряки спускались вниз только погреться и перекусить что-нибудь всухомятку, и снова выходили наверх и сбивались в кучки у грот-мачты, цепляясь за обледеневшие снасти.

            Потрясенные, они чувствовали еще сильнее свое ничтожество перед океаном, крестились, роптали и не верили Алексею Ивановичу, когда он кричал в рупор слова одобрения, в которых не было веры. Его осуждали и теперь не стеснялись громко проклинать службу.

            Только Артемьев внушал еще доверие. Все видели, что в эти дни и ночи он только на несколько часов уходил вниз. Остальное время был наверху и был настоящим распорядителем. Он не терял духа. Возбужденный, обледеневший, с отмороженным лицом, подходил к матросам, говорил, что "Воин" отлично выдерживает шторм, советовал греться почаще внизу и велел выдавать три раза в день по чарке. Матросы чувствовали, что старший офицер заботится о них, не жалея, и при нем ропот и проклятия стихали.

            -- То-то, братцы, и я говорил, что нечего бояться! -- заискивающе потом говорил бледный от страха боцман Рыжий. Многие уж его теперь не боялись и называли первым трусом. И боцман скрывался.

            Целых двое суток каждое мгновение казалось многим последним.

            И все-таки у всех таилась надежда.

            Не сомневались, что "Воин" выдержит шторм, и старший офицер, и "мичманенок", и Иван Семенович, и доктор.

            -- И не так еще доводилось штормовать! -- говорил Иван Семенович.

            Иван Семенович почти не отходил от штурвала, который держали шесть матросов, и, возбужденно-серьезный, обыкновенно мало говоривший на службе, он часто похваливал Векшина:

            -- Молодца "Векша"! Маленький, а удаленький! Вот эту большущую волну разрежь. Не гордись, седая... Так ее. Право, больше право, одерживай!

            И у Векшина в сердце отходила "загвоздка" насчет смерти.

            Он думал только о том, о чем и Иван Семенович: как бы не пускать на крейсер громадин-волн.

            -- Что за величие! Какая мощь! Какая красота! -- потрясенный от восторга, восклицал маленький доктор, любуясь океаном и, казалось, в эту минуту забывший, что океан -- в то же время и стихийный зверь.

            -- Только держитесь крепче, Федор Федорыч, смоет! -- окрикнул "мичманенок", тоже восхищенный океаном.

           

         

      XXI

           

            На третий день шторм, казалось, усилился.

            "Воин" начинал изнемогать в непосильной борьбе.

            Волны чаще врывались и дольше застаивались на палубе. Заливаемый ими нос тяжелее поднимался. Крейсер плохо слушался руля и безумно метался, словно в агонии.

            В девятом часу утра "мичманенок", посланный старшим офицером узнать, как в трюме вода, видимо взволнованный, поднялся на мостик.

            Считая ненужным доложить сперва Алексею Ивановичу, который добросовестно мерз на мостике, безмолвно предоставив распоряжаться всем старшему офицеру, Ариаднин сказал Артемьеву, что вода в трюме прибывает.

            -- На помпы! -- в рупор крикнул старший офицер.

            Безнадежный ужас охватил всех. Никто не трогался. Смерть,

 

Фотогалерея

Stanjukovich 10
Stanjukovich 9
Stanjukovich 8
Stanjukovich 6
Stanjukovich 5

Статьи
















Читать также


Морские рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Что не хватает на нашем сайте?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту