впечатлениями. Служба была неприятной повинностью. Большая часть моряков рвалась в Россию, предпочитая "выплавывать ценз" в течение трех-четырех месяцев стоянок и прогулок в Финском заливе, чем три года подряд в дальнем плавании с океанскими переходами и штормами, и делать дело, и притом опасное, которое далеко не по душе и не обещает ни быстрой карьеры, ни денег.
Недовольные собрались к обеду шестнадцать человек офицеров, доктор и батюшка.
Качало сильно, и вестовые, разносившие тарелки с супом, выписывали вензеля. Есть его приходилось со сноровкой.
Когда суп благополучно был съеден, на разных концах стола раздались раздражительные замечания о предстоящем плавании.
-- Зато, господа, купим дешево котиков на Командорских островах! -- заметил старший механик, аккуратный и расчетливый человек, с приобретательными наклонностями, любивший везде покупать солидные вещи для обстановки и для основательных, как он говорил, подарков для своей положительной супруги.
По этому поводу вспомнили о старой "котиковой" истории.
Большая часть офицеров, обрадованная интересной темой, с большим негодованием бранила осужденных моряков.
Из этих обвинений выходило, что несколько попавшихся моряков были исключительно редкими, бессовестными и дурными людьми во флоте, оттого только и могло явиться такое беспримерно позорное дело. Казалось, что негодующие моряки никогда и не думали об условиях, которые создают и даже поощряют людей быть дурными и нехорошими.
Особенно беспощаден был первый лейтенант Николай Николаевич Буйволов, добродушный и ленивый человек лет за тридцать, который особенно гордился старой дворянской фамилией "Буйволовых", ведущих род будто бы от Тохтамыша, и верил в прирожденную дворянскую доблесть так же непоколебимо, как и в то, что выигрывал в Петербурге в макао только тогда, когда его жена перед игрой крестила обе его ладони.
Он находил, что наказание виновных было слишком милостиво.
-- Таких мерзавцев следовало бы расстрелять! -- пробасил Буйволов.
-- И Сибирь... благодарю, Николай Николаич... -- протянул ревизор, пригожий молодой лейтенант, вполне уверенный, что проценты со счетов поставщиков -- обычное право порядочного человека.
-- Мог бы, кажется, подумать об ответственности! -- основательно промолвил старший механик. И прибавил, скрывая зависть: -- Смелость-то какая... В год тридцать тысяч долларов чистоганом! По курсу шестьдесят тысяч!
Непобедный, уже не смевший при новом старшем офицере бить матросов, особенно горячо заговорил о чести мундира.
Старший офицер не вмешивался в разговор. Помалчивали и доктор Федор Федорович, маленький тщедушный доктор, -- любитель-художник, восхищавшийся морем и отрицавший медицину, -- и пожилой старший штурманский офицер Иван Семенович, осторожно сторонившийся от Непобедного и двух его приятелей, одного мичмана и младшего механика, которые восхищались богатым "аристократическим сынком" и кутили на его счет.
Все трое невольно переглянулись во время речи Непобедного, и в их глазах промелькнули брезгливые улыбки. И они снова уткнули свои лица в тарелки, словно бы не желая слушать эти разговоры.
Но мичман Ариаднин бросил есть и слушал.
Это был долговязый юный брюнет, с близорукими
