Станюкович Константин Михайлович
(1843-1903)
Проза

139

Василий... извините... Егорович, кажется...

            -- Егорович... Чем же нехорошо?

            -- Всем нехорошо!

            И Ревекка рассказала, что она вот уже шесть месяцев, как больна грудью и ходит к доктору. Но доктор ничего не может сделать.

            -- Грудь ноет, и по вечерам лихорадка. Разве не видите, Василий Егорович, как я похудела?

            -- Немножко похудели...

            -- Много похудела... И все худею с каждым днем... И чувствую, что скоро и вовсе не буду на свете жить.

            Чайкин стал было ее утешать.

            -- Не утешайте, Василий Егорович... Благодарю вас, но только напрасно... У меня чахотка... хотя доктор и не говорит, а я понимаю...

            -- Поправиться можно...

            -- При наших средствах никак нельзя... Бедный папенька старается, и маменька старается, чтобы квартиру другую, а ничего не выходит... А помирать не хочется... Ах, как не хочется! -- вдруг вырвался словно бы стон из впалой груди молодой девушки, и крупные слезы закапали из ее глаз.

            Чайкину стало жаль девушку, и он сказал:

            -- А ежели бы вам в больницу идти? Там поправка бы скорей пошла.

            -- В больницу надо деньги платить... А их нет у нас, Василий Егорович. А вон и папенька!

            Ревекка быстро отерла слезы и пошла отворять двери.

            Абрамсон был очень удивлен, увидавши у себя такого приличного гостя, и, не узнавши Чайкина, с самым почтительным и даже боязливым видом подошел к нему и спросил:

            -- Чем могу служить вам?

            Чайкин рассмеялся и, протягивая руку, проговорил:

            -- И вы не узнали? Помните Чайкина? Вы меня на пристани встретили и к себе увезли и на "Динору" определили.

            Старый еврей был крайне удивлен и джентльменским видом Чайкина и главным образом тем, что он зашел к нему, несмотря на то, что он хотел поступить с ним далеко не хорошо, советуя наняться в матросы за десять долларов в месяц.

            О том, что Чайкин благодаря Ревекке знал, какого рода грог хотели ему приготовить, Абрамсон, разумеется, и не догадывался, как и не догадывался, почему молодой матрос оказался таким "умным" при найме и отчего упорно отказывался от угощения, предложенного штурманом Гауком.

            -- Ай-ай-ай! И как же я рад, что вы не забыли меня, господин Чайк, и пришли к старому Абрамсону... Я вам и сказать не могу, как я рад... -- с искренней радостью говорил Абрамсон, крепко пожимая Чайкину руку и упрашивая садиться...

            И, присаживаясь на ветхое кресло сам, продолжал:

            -- А Ривка бедная все нездорова... и очень нездорова... И мне ее очень жаль... А дела мои этот год неважны были, господин Чайк... Пхе!

            И на омрачившемся лице старого еврея появилось что-то удрученное и жалкое.

            Чайкин заметил, что Абрамсон сильно постарел и опустился за этот год и как будто стал еще худее. Его черный сюртук совсем лоснился, а цилиндр был рыжеватого цвета. Видно было, что дела были не только неважны, а и вовсе плохи.

            -- Отчего неважны, Абрам Исакиевич? -- спросил Чайкин.

            -- Комиссионерство плохо идет... Мало матросов через меня нанимаются на суда... И капитаны меньше дают комиссии... И все это пошло с тех пор, как вы уехали! -- прибавил старик, и его большие черные глаза, глубоко запавшие в глазницах, грустно глядели из-под нависших густых бровей.

            Он, разумеется, не объяснил, почему

 

Фотогалерея

Stanjukovich 10
Stanjukovich 9
Stanjukovich 8
Stanjukovich 6
Stanjukovich 5

Статьи
















Читать также


Морские рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Что не хватает на нашем сайте?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту