Станюкович Константин Михайлович
(1843-1903)
Проза

67

-- ему шестнадцать лет, хочет сам зарабатывать деньги, -- а другой еще ходит в школу...

            -- А на родину вам не хочется?

            -- Еще как хочется!.. как уедешь?.. Дети держат... А им какая работа на родине, если они и языка не знают...

            -- А на побывку съездить?

            -- То-то хоть взглянуть на родные места да на маму... Она еще жива и все зовет приехать. Вот, бог даст, подрастет Влодек и станет на свои ноги, тогда я непременно поеду погостить домой!.. Непременно поеду!.. Сдам магазин помощнице и поеду... Да, господин Чайкин, здесь в Америке хоть и недурно, господь не оставил меня своей милостью, -- а все-таки нет на свете места лучше родины. Каждого кулика к своему болоту тянет.

            -- Это верно. На чужбине -- словно в домовине, говорят люди.

            Полька глубоко вздохнула и сказала:

            -- В двадцать лет, что мы здесь, поневоле свыкнешься, а в первые годы сколько я слез пролила, тосковавши... И боже мой!.. Да и теперь как вспомнишь о родине, так и защемит сердце. Так, кажется, и полетела бы в Варшаву, хоть бы только глазами взглянуть на свой город...

            -- А вы, значит, из Варшавы сами?

            -- Там родилась, там выросла, там замуж вышла... Думала, что и умру там, а вышло по-иному. Видно, здесь придется помереть.

            Эти слова напомнили нашему матросу, что ему никогда не вернуться в Россию, и его лицо омрачилось.

            -- Мне так никогда не видать своих мест! -- уныло промолвил он.

            Полька не расспрашивала почему. Она догадалась, что новый ее знакомый один из тех многих в Америке людей, которые имеют счеты со своей родиной.

            Она только сочувственно промолвила:

            -- Кто знает? Может быть, и увидите...

            Два дня Чайкин пользовался возможностью говорить по-русски. Как только новая его знакомая показывалась в общей каюте, он подходил к польке, и между ними начинался разговор и оканчивался только поздно вечером, когда они расходились спать. И эти разговоры имели своим предметом преимущественно воспоминания. Словоохотливая полька словно хотела себя вознаградить за долгое молчание, чтобы поговорить хотя бы на родственном языке о своей Варшаве, о родителях, о своей молодости, о том, как она жила швеей в одном русском доме и выучилась хорошо по-русски.

            В свою очередь, и Чайкин познакомил госпожу Згрожельскую со своей историей, чем рассеял подозрения польки, подумавшей было, что Чайкин бежал с родины вследствие свершенного им какого-либо преступления.

            Она слушала с большим сочувствием рассказ Чайкина о том, как тяжело было служить матросом на клипере, как он остался в Сан-Франциско, и очень волновалась, когда Чайкин рассказывал о плавании на "Диноре" и о том, как часто все рисковали быть на морском дне во время бурь... Говорил он и о капитане Блэке.

            Когда он произнес эту фамилию, госпожа Згрожельская сказала, что она еще недавно где-то читала о каком-то капитане Блэке, который под другим именем был известен как начальник шайки разбойников на пустынных дорогах Запада.

            -- Это, наверно, не мой капитан.

            -- Не ручайтесь... Когда мы жили в Сан-Франциско, то знали одного очень приличного джентльмена, который потом был наказан судом Линча... Его повесили ночью в парке...

            -- Что ж он делал?

            -- Тоже занимался разбоем: по ночам выезжал за

 

Фотогалерея

Stanjukovich 10
Stanjukovich 9
Stanjukovich 8
Stanjukovich 6
Stanjukovich 5

Статьи
















Читать также


Морские рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Что не хватает на нашем сайте?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту