мне делать с этим сумасшедшим!" -- подумала молодая женщина и решилась прибегнуть к хитрости.
-- Послушайте, Владимир Алексеевич, я вижу, что вы серьезно любите, но потребую от вас испытания...
-- Какого хотите...
-- Подождите шесть месяцев... Это недолгий срок... Мы будем переписываться. И если вы будете так же любить меня, то тогда...
-- Что тогда? -- воскликнул просиявший мичман.
-- Тогда являйтесь ко мне и... я посмотрю... Быть может, я соглашусь за вас выйти замуж.
-- О господи... Такое счастье!
И мичман, не помня себя от восторга, в знак благодарности, бросился целовать руки. И пассажирка позволила ему выражать свою благодарность таким образом. Ведь они скоро навсегда расстанутся! Они просидели еще несколько времени. Он говорил ей о своих будущих планах, о том, как будут они жить вдвоем, шептал о своей любви и снова целовал руки, снова говорил и опять целовал... А мраморная вдова слушала этот влюбленный лепет с тайной радостью, и когда опустились сумерки, ей все не хотелось уходить...
"Ведь мы видимся в последний раз!.. Он завтра уходит в море..."
Часы где-то пробили десять, а они все еще сидели, и рука ее была в руке мичмана.
-- Пора, -- прошептала, наконец, она, вставая. -- Прощайте, милый юноша!..
И с этими словами вдруг обвила его шею и прильнула к его губам.
-- Теперь идите, -- почти гневно шепнула она, отталкивая мичмана... -- Вот вам на память... Пишите!..
Она выдернула из волос розу и подала ее Цветкову.
Трепещущий от счастья, он прижал розу к губам и прошептал:
-- Так через шесть месяцев...
-- Через шесть... Уходите... Уходите... Прошу вас...
Он ушел, поминутно оборачиваясь, чтобы взглянуть на белеющую в темноте фигуру, медленно следовавшую за ним.
Вернулся он на клипер в одиннадцатом часу, чувствуя себя таким счастливым, как никогда, и бережно спрятал розу в шифоньерку.
-- Что, брат Егорка, ведь хорошо, а? -- неожиданно обратился он к вошедшему Егорке.
-- Точно так, ваше благородие!.. Ужинать не угодно ли?
-- Ужинать?! Кто нынче ужинает?..
Егорка сперва подумал, что барин спятил с ума, а потом решил, что, видно, они с пассажиркой "договорились", наконец, на берегу.
Цветков заглянул в кают-компанию. Там, кроме Ивана Ивановича да отца Евгения, никого не было. Все были на берегу.
Увидавши счастливое, радостное лицо мичмана, дедушка недовольно крякнул и решил, что пассажирка его обманула, обещаясь уговорить своего сумасшедшего поклонника.
"Верно, позволила ему ехать за ней", -- с тревогой подумал он, прослышав от Евграфа Ивановича, что Цветков у него берет пятьсот долларов.
-- Что так рано с берега, Владимир Алексеич? -- спросил Иван Иванович.
-- Да нечего делать на берегу...
-- А наши все закатились в театр, а оттуда ужинать и, конечно, с дамочками...
-- И пусть себе. Не завидую.
И Цветков скоро ушел в свою каюту, чувствуя потребность быть одному, и стал строчить горячее послание к Вере Сергеевне.
Когда на другой день клипер ушел в море, следуя, по телеграфному предписанию адмирала, в Калькутту, и дедушка увидал, что Цветков весел и счастлив, как вчера, старый штурман окончательно стал
