Станюкович Константин Михайлович
(1843-1903)
Проза

68

бились мы с фрегатом на каменьях и думали, что всем смерть пришла. Тогда-то и ему, надо полагать, вся его жизнь открылась: "Зачем, мол, я людей безвинно тиранил? Зачем, мол, в жестокости жил и зря матроса наказывал? Зачем совесть забыл?" Небось, не то что человек, а и зверь зря не кусается... А он от непонимания своего зря кусался... Думал: матрос терпит, и никто с него не взыскивает -- и шабаш... А как смерть-то в глаза увидал, так совесть и объявилась. Ты ее не ждешь, а она тут как тут: здравия, мол, желаю...

            -- Что ж дальше?

            -- Бьет, значит, фрегат о каменья, а погода -- страсть, до берега далеко... Плохо дело. А он, командир-то, белый-пребелый из лица, скомандовал завозить якоря до верпы, а сам к нам прибежал. "Братушки, -- говорит, -- ребятушки, не выдайте! вызволяйте, моя, "Поспешного!" Ну, мы изо всех сил стараемся, на всех шпилях ходим... Он тут же, смотрит. А тем временем вкатись волна да и подхватила командира. А матросик один, Кошкиным звали, которого капитан, что ни день, то наказывал, бросился к ему да за шиворот и оттащил; от смерти, значит, спас... "Ты, -- говорит, -- Кошкин, меня спас?" -- "Я, -- говорит Кошкин, -- вашескобродие". Ни слова не сказал, только взглянул, быдто глазам своим не верит. Тем временем фрегат тронулся с каменьев. "Еще понатужьтесь, родимые!" Понатужились, из сил выбиваемся, и этак через минуту-другую стал наш фрегат на вольной воде... Бог, значит, спас. "Спасибо, -- говорит, -- ребятушки, вовек не забуду вашего старания!" Это командир-то нам после, а сам чуть не плачет. "А ты, Кошкин, проси, чего желаешь, за то, что меня спас!" А Кошкин ему в ответ: "Дозвольте, -- говорит, -- чарку за вас выпить, вашескобродие". Только всего и спросил. И что ж бы вы думали, барин? С тех пор зверство его как рукой сняло. Понял он, значит, все и совсем другой человек стал. Наказывать -- наказывал, но только с рассудком. А Кошкину сто рублей подарил и проник матросика этого самого, какой он есть... Правда-то свое, небось, взяла. Про то самое я и говорю! -- заключил Бастрюков, вполне, по-видимому, убежденный в истинности своей философии и в действительности того психологического процесса обращения "ожесточенного" человека, который, быть может, он сам же создал своим художественным чутьем и светлой верой в то, что совесть должна заговорить даже и в самом нехорошем человеке.

            -- Теперь он в адмиралы вышел, -- промолвил после паузы Бастрюков.

            В тоне его голоса не было и нотки озлобления. И это заставило Ашанина невольно спросить:

            -- И ты вспоминаешь о нем без всякой злобы?

            -- Злоба, милый баринок, не сытит... Бог ему судья! А мы ему давно простили, после самых этих каменьев, что сердце ему смягчили.

            -- Кто это "мы"?

            -- Да матросики с "Поспешного". Глядите-ка, барин, ишь, касатки гуляют, видимо их невидимо! Ходко идут!

            Ашанин посмотрел за борт.

            Громадная стая дельфинов сомкнутой правильной колонной плыла в верхних слоях воды, обгоняя корвет.

            Они исчезли из глаз, а Володя все еще раздумчиво смотрел на океан, находясь под сильным впечатлением рассуждений матроса. И в голове его проносились мысли: "И с таким народом, с таким добрым, всепрощающим народом да еще быть жестоким!" И он тут же поклялся всегда беречь и любить матроса и, обращаясь к Бастрюкову, восторженно проговорил:

            -- Какой, брат, ты славный.

            В ответ матрос ласково улыбнулся.

            -- Команду будить! -- раздался громкий голос с мостика, как пробило две склянки (пять часов).

            Боцман выбежал на средину корвета, просвистал долгим свистом в дудку и гаркнул во всю силу своего могучего, несколько осипшего от

 

Фотогалерея

Stanjukovich 10
Stanjukovich 9
Stanjukovich 8
Stanjukovich 6
Stanjukovich 5

Статьи
















Читать также


Морские рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Что не хватает на нашем сайте?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту