Станюкович Константин Михайлович
(1843-1903)
Проза

68

точно в чем-то виноватый.

            -- И вот вследствие того, что перерешил, я и не хотел идти к вам, господин профессор.

            -- Что вам за охота называть меня господином профессором здесь, у меня дома. Называйте меня по имени. А как ваше имя и отчество?

            -- Борис Захарович...

            -- Но почему же вы перерешили, Борис Захарыч? -- спросил, почему-то понижая голос, Заречный, и чувствуя, что невольно краснеет под этим серьезным глубоким взглядом юноши.

            На мгновение краска залила мертвенно-бледное лицо Медынцева. Выражение глубокого страдания светилось в его глазах. Смущенный донельзя, он, казалось, переживал минуту душевной борьбы.

            -- Почему перерешил, хотите вы знать? -- переспросил он наконец.

            -- Да. Говорите. Не стесняйтесь, прошу вас.

            -- Я не стесняюсь. Я и пришел, чтобы объясниться. Но мне самому тяжело, больно, обидно!

            Он помолчал, словно бы собираясь с силами, и голосом, дрожащим от волнения и полным тоски, со слезами на глазах продолжал с порывистою страстностью:

            -- Я так беспредельно уважал и любил вас, Николай Сергеич, что готов был положить за вас душу... Я говорю, верьте мне. Ваши лекции были для меня откровением и, так сказать, намечали мне будущий жизненный путь. Они будили мысль, заставляли работать и верить в идеалы. Я молился на вас. Я видел в вас профессора, для которого наука нераздельна с силой убеждения. Вы служили мне примером. Вы поддерживали во мне бодрость и веру в торжество правды...

            Медынцев перевел дух и продолжал:

            -- И вдруг... вдруг эта ваша речь... Этот призыв к молчалинству. Это восхваление компромисса во что бы то ни стало... На лекциях ведь вы не то говорили... О господи! Зачем вы сказали эту речь? За что вы заставили не верить вам и -- простите -- не уважать вас... Неужели же ваша речь была искрення? Тогда кому же верить? Профессору или оратору? -- почти крикнул, задыхаясь, Медынцев, и слезы хлынули из его глаз.

            И, странное дело, Заречный не гневался за эту страстную речь, дышавшую искренностью и тоской восторженного честного юноши, разочаровавшегося в учителе, которого боготворил. Страшно самолюбивый, Николай Сергеевич даже не испытывал боли оскорбленного самолюбия и не пытался отнестись к филиппике Медынцева с высокомерным презрением непонятого человека.

         

      ***

           

            Видимо потрясенный этими словами юноши, профессор молчал.

            И это молчание и грустный вид Заречного смутили студента. И он порывисто проговорил, утирая слезы:

            -- О, простите меня, Николай Сергеич... Я позволил себе... Но если б вы знали...

            -- Я не сержусь, -- мягко, почти нежно остановил его Заречный... -- Я понимаю вас...

            Когда студент ушел, Заречный долго еще сидел неподвижно за письменным столом.

            Он невольно припоминал эти страстные упреки молодой души, и с ним произошло что-то особенное.

            Он не сердился и не обиделся, а в приливе охватившей его тоски, в каждом слове этого бедняги, стоявшего одной ногой в гробу, чувствовал горькую правду и свою вину перед ним.

            "И перед ним ли одним?" -- пронеслось в голове у профессора.

         

      XX

           

            Часов около одиннадцати Маргарита Васильевна вернулась домой. С ней был Невзгодин.

            В ярко освещенной прихожей Катя подозрительно оглядывала обоих. Лицо Маргариты Васильевны казалось ей возбужденным.

            -- Пожалуйста, Катя, самовар поскорей.

            -- Сейчас будет готов.

            -- А вы что же так рано из гостей? -- ласково спросила Маргарита Васильевна, обратив внимание на

 

Фотогалерея

Stanjukovich 10
Stanjukovich 9
Stanjukovich 8
Stanjukovich 6
Stanjukovich 5

Статьи
















Читать также


Морские рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Что не хватает на нашем сайте?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту