Станюкович Константин Михайлович
(1843-1903)
Проза

2

раздражительней и дрался вовсе без рассудка, словно бы в отместку за долгое ожидание напиться на берегу "во всей форме", как называл он возвращение с берега в лежку и поднимание на палубу при помощи более трезвых матросов, а то и на гордешке.

            -- За что зверствуешь, Митрич? -- спрашивал его приятель, старый матрос, вместе обыкновенно пьянствовавший на берегу.

            -- То-то от скуки... Пойми... Когда еще берег...

            -- А ты бога вспомни. Обижаешь, Митрич, безответных... первогодков... Нехорошо, братец! -- серьезно и в то же время душевно убеждал боцмана маленький и сухощавый матрос Опорков с добрыми, словно бы виноватыми глазами человека, понимающего, что он пропоец и не раз даже пропивал на берегу все казенное платье и возвращался в одной рубахе, а на другой день покорно ждал линьков.

            -- И бога помню, когда в понятии.

            -- Войди...

            -- А ты не лезь, Опорков... До берега не буду в понятии... Пойми и не серди боцмана! -- сердито оборвал приятеля боцман.

            И Опорков отходил.

            Сам он "заскучивал" по берегу, как и боцман. Необыкновенно добрый, он все-таки остановил на другой день боцмана и просил пожалеть людей.

            -- Потерпи. Зато, Митрич, как берег... Одно слово -- вдребезги! -- прибавлял Опорков.

         

      III

           

            В кают-компании тоже все чаще и чаще раздавались недовольные восклицания скучающих офицеров:

            -- Скорей бы на берег!

            -- Тощища!

            -- Хоть бы по-человечески поесть, а то сиди на консервах!

            -- Обязательно выйду в отставку!

            Каждый из восклицавших не ждал лично сочувственных реплик и не продолжал жаловаться на скуку. Надоели все друг другу.

            Почти каждый день после полудня, когда старший штурман, доложивши капитану полуденную широту и долготу места "Отважного", возвращался из капитанской каюты, мичман барон фон-Рейц, белобрысый молодой человек, с скучающим добродушным лицом невозмутимого флегматика, спрашивал о чем-нибудь плотного и крепкого, маленького, лысого, с седыми бачками и усами, старшего штурмана.

            И в этот день он невозмутимо спокойно спросил:

            -- Скоро в Батавию, Афанасий Петрович?

            -- Я не бог-с! Я штурман-с, барон.

            -- Я это знаю, Афанасий Петрович... Но однако?

            -- И однако не знаю-с! Эй, вестовые! Начерно рюмку водки!

            -- Сколько осталось миль, Афанасий Петрович?

            -- Это знаю-с. Тысяча шестьсот двадцать миль! -- любезнее ответил Афанасий Петрович и с удовольствием выпил рюмку, крякнул и закусил куском хлеба с сыром.

            -- Значит...

            И барон, не спеша, говорил про себя цифры.

            -- Значит, через десять дней мы будем обедать в Батавии, Афанасий Петрович! -- уверенно произнес барон.

            Обыкновенно сдержанный и скупой на слова в море, Афанасий Петрович становился нервней в конце перехода, особенно когда ему говорили подобные "сапоги всмятку", как подумал старый штурман про слова барона, да еще мальчишки и с таким апломбом.

            И без того достаточно красный и от полнокровия и, быть может, от лечения его специально портвейном, Афанасий Петрович делался еще красней, хмурил свои седые густые брови и не без раздражения замечал:

            -- Значит, что

 

Фотогалерея

Stanjukovich 10
Stanjukovich 9
Stanjukovich 8
Stanjukovich 6
Stanjukovich 5

Статьи
















Читать также


Морские рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Что не хватает на нашем сайте?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту