Севастопольский мальчик

    Константин Михайлович Станюкович

    Повесть из времени Крымской войны

    ГЛАВА I
      

    I
       
       На окраине красавца Севастополя, поднимающегося амфитеатром, на склоне горы, лепились белые домишки матросской слободки, в которой преимущественно жили жены и дети матросов и разный бедный люд.
       Перед одной из хаток, в роскошное сентябрьское утро 1854 года, стоял черномазый пригожий мальчик, здоровый и крепкий, с всклокоченными кудрявыми волосами и с грязными босыми ногами, в не особенно опрятной старой "голландке" и в холщовых, когда-то белых штанах.
       На вид мальчику можно было дать лет двенадцать-тринадцать. Его загорелое лицо, открытое и смелое, с бойкими глазами, дышавшими умом, было озабочено.
       По-видимому, мальчик кого-то поджидал, не отводя глаз с переулка, спускавшегося в город. Только изредка не без зависти взглядывал на средину узкой улицы слободки, где неподалеку играла в бабки знакомая компания. В ней "черномазый" был признанным авторитетом и в бабках, и во всех проказах, и в разбирательствах драк и потасовок.
       К нему уже прибегала депутация звать играть в бабки, но он категорически отказался.
       -- Маркушка! -- вдруг долетел из открытого оконца слабый, глухой женский голос.
       Черномазый мальчик вбежал в хату и подошел к кровати, стоявшей за раскрытым пологом, в небольшой комнате с низким потолком, душной и спертой.
       Под ситцевым одеялом лежала мать Маркуши, матроска с исхудалым, бледным лицом, с красными пятнами на обтянутых щеках, с глубоко впавшими большими черными глазами, горевшими лихорадочным блеском.
       Она прерывисто и тяжело дышала.
       -- Не идет? -- нетерпеливо спросила матроска.
       -- Не видно, мамка! Верно, придет...
       -- Не зашел ли в питейный?
       -- Там нет... Бегал... Тебя знобит, мамка?
       -- То-то знобит. Прикрой, Маркушка!
       Маркушка достал с табуретки старую шубейку, подбитую бараном, и накрыл ею больную.
       Затем он поднес ей чашку с водой и заботливо проговорил:
       -- Выпей, мамка. Полегчает.
       И с уверенностью прибавил:
       -- Скоро поправишься... Вот те крест!
       И Маркушка перекрестился.
       Больная ласково повела красивыми глазами на сына и отпила несколько глотков.
       -- Разве что не спустили тятьку с "Констенкина" по случаю француза... Видимо-невидимо пришло их на кораблях в Евпаторию с солдатами. Хотят шельмы на берег...
       -- Наши не допустят!.. -- возбужденно проговорила матроска, сама торговавшая до последних дней на рынке разной мелочью. Как почти все на рынке, она повторяла, что французы и англичане не осмелятся прийти к нам, а если и осмелятся, то их не пустят высадиться на берег, и союзники с позором вернутся.
       Разумеется, эти толки на рынке были отголоском того общего мнения, которое высказывала большая часть севастопольского общества.
       Хоть Маркушка, как и подобало шустрому и смышленому уличному мальчишке, и видал на своем коротком веку кое-какие виды и кое-что слышал на Графской пристани и на бульваре, куда бегал слушать музыку по вечерам, -- но еще не знал, что французы, англичане, турки и итальянцы уже беспрепятственно высадились первого сентября в Евпаторию и, направляясь в Севастополь, заняли позицию на реке Альме, ожидая русских.
       И потому Маркушка не без хвастливого задора воскликнул:
       -- Сунься-ка! Их Нахимов шуганет, мамка!
       -- Дай только ему волю. Шуганул бы...